“Левой! Левой! Раз, два, три!” – помните из детства? Это про ногу на физкультуре. А с рукой другая история – непременно нужна была правая: есть, писать, поднимать. Мы задумались, а почему именно так и зачем переучивали левшей. Давайте разбираться…
30 апреля 1985 года Минздрав СССР утвердил методические рекомендации “Выявление леворукости и психогигиена леворуких детей”. Этот документ часто называют концом советской привычки “исправлять” левшей. Если придираться к формулировкам, кнопка “запретить навсегда” там не нажималась. Но поворот действительно был. В рекомендациях прямо сказано, что леворукость сама по себе не считается болезнью, а в семье, детсаду и школе следует поощрять использование левой руки при письме, рисовании и труде. Там же советуют сажать ребенка так, чтобы он не толкался локтем с соседом, снижать требования к каллиграфии и объяснять взрослым вред насильственного переучивания.
Но документ был переходным, а потому немного“ раздваивался”. С одной стороны, авторы писали, что против переучивания нужно высказываться “со всей серьезностью”. С другой, в тексте еще оставалась оговорка о “возможности переучивания” в отдельных случаях после обследования латеральных признаков: т.е. то, как работают левое и правое полушария у конкретного человека. Это была не окончательная победа современной нейропсихологии, а момент, когда советская система уже начала поворачиваться в другую сторону, но старые представления еще не до конца отпустила.
И СССР здесь не был одинок. По большому счету история левшей – мировая норма прошлого века. Большая часть человечества и правда праворука: крупнейшая метааналитика оценивает долю левшей примерно в 10,6%, а британский психолог, профессор Университетского колледжа Лондона, исследователь леворукости, асимметрии мозга и латерализации Крис Макманус говорит, что во всех изученных обществах правшей большинство.
Но культурное давление заметно меняло видимую статистику: там, где детей сильнее подталкивали к правой руке, левшей на бумаге становилось меньше.
Причем это давление выглядело по-разному. В Германии, как показывало исследование о долгосрочных последствиях “переключения” руки, еще сравнительно недавно школьников-левшей заставляли учиться письму правой рукой. В Канаде и Бразилии отдельное сравнительное исследование разбирало именно культурное давление на смену руки. В Тайване исследование 2007 года показало, что 59,3% врожденно леворуких детей заставляли переходить на правую руку. В Японии такие практики тоже фиксировались в больших выборках взрослых, вспоминавших детское “исправление”. Так что по миру это переучивание было распространено куда шире, чем принято думать.
Зачем это делали? Причин было сразу несколько, и все они сегодня выглядят не лучшим образом. Школе нравилось единообразие: одинаковая посадка, одинаковый наклон тетради, одинаковая рука у всего класса. Родителям хотелось, чтобы ребенок был “как все”. В США начала XX века врачи и педагоги нередко связывали леворукость с умственными и речевыми трудностями и потому выступали за “перетренировку”. В самом советском документе 1985 года леворукость еще названа “отклонением по этому признаку”, хотя тут же оговаривается, что болезнью она не является и рассматривается как вариант нормы. И вот в этой странной фразе хорошо слышно целое столетие: левша уже не “неправильный”, но еще и не полностью свободен от подозрения.
Отдельная опора для всей этой системы – старое представление о мозге как о чем-то вроде партийного кабинета: одно полушарие отвечает за правильное, другое за неправильное, а значит ребенка можно “перенастроить”. На деле все сложнее. Современные обзоры по латерализации мозга подчеркивают, что связь между ведущей рукой и речевым доминированием есть, но она слабая и непрямая. Большинство левшей не живут с каким-то “перевернутым” мозгом. Языковые функции у них тоже чаще расположены в левом полушарии, просто доля нетипичных вариантов у них выше, чем у правшей. В одном из классических больших исследований правополушарное языковое доминирование нашли примерно у 27% сильных левшей против 4% сильных правшей; другая крупная работа оценивает долю привычной левополушарной языковой латерализации у левшей примерно в 70–85%.
То есть леворукость – не поломка и не каприз. Это особенность развития, связанная с асимметрией мозга, генами и ранними факторами развития. Современный обзор по генетике оценивает наследуемость примерно в 25% и говорит не об одном “гене левши”, а о полигенной, многослойной картине. А советские рекомендации, при всей их переходности, уже тогда признавали роль наследственных факторов как ведущих.
Почему же идея переучивания держалась так долго? Потому что внешне она казалась рабочей. Ребенка действительно можно научить писать правой рукой. Вот только это не означает, что его природная латерализация исчезла. Нейровизуализационные исследования взрослых “переученных” левшей показали, что даже спустя десятилетия письма правой рукой у них сохраняются признаки исходной леворукости, а мозговая организация письма отличается от организации у врожденных правшей. Другой обзор работ о смене ведущей руки указывает на сомнительность такого переучивания: полностью сдвинуть и поведение, и мозговые паттерны не удается.
С вредом тут тоже важно не перегнуть. Исторически врачи часто связывали переучивание с заиканием – настолько часто, что в США с конца 1920-х до 1950-х вокруг этого сложилась целая научная линия. Но более свежие метаанализы уже не подтверждают схему “леворукость или нетипичная ведущая рука = главный фактор риска заикания”.
В этом смысле советский документ 1985 года интересен не только как бюрократическая бумага. Он зафиксировал смену интонации. В нем уже есть вещи, которые звучат вполне современно: не дразнить, не выделять как “не такого”, не мешать пользоваться левой рукой, посадить удобно, поставить свет правильно, снизить давление на почерк. Точно такие же советы сейчас дают и британские службы детской терапии: сажать левшу слева, чтобы не сталкивались локти, давать больше пространства, следить за светом, положением бумаги и хватом ручки.
И, пожалуй, главный вывод здесь даже не про левшей. Он про то, как долго общество способно исправлять то, что вовсе и не сломано. Пока школа боролась за красивый одинаковый наклон тетрадей, наука медленно училась признавать простую вещь: человеку может быть удобно не так, как большинству. Для ребенка этого уже достаточно, а для системы, как показывает история, это целая революция.
