Белорусский язык относится к восточнославянским, поэтому его ближайших языковых родственников искать несложно. Но если смотреть не только на родство, а на лексику, грамматические конструкции и многовековые контакты, компания становится гораздо неожиданнее.
На отдельных участках белорусский перекликается с литовским, немецким и идишем, а некоторые его грамматические решения неожиданно напоминают финский и даже ирландский. Правда, причины у этого сходства совершенно разные.
Белорусский и литовский: десятки общих слов
С литовским у белорусского особая история: языки не родственники напрямую, но столетия соседства оставили заметный след в белорусских говорах.
Исследователь Винцас Урбутис собрал более 120 предполагаемых литуанизмов, около сотни из них считал надежными. Особенно много таких слов сохранилось на северо-западе Беларуси.
Некоторые пары выглядят почти как родственники:
-
лаўж / лоўж – куча хвороста и литовское laužas;
-
яўя / ёўня – овин (хозпостройка, где сушили снопы перед молотьбой) и литовское jauja;
-
кукуць – глиняный свисток и литовское kaukutis;
-
сятка – большой платок с бахромой и литовское siaustė.
Контакт затронул и форму слов. Например, слово “крупы” (в белорусском всегда множественное число) сопоставимо с литовским kruopos.
Больше всего следов схожести белорусского и литовского языков сохранилось именно в диалектизмах, приграничной речи – в названиях построек, одежды, хозяйственных вещей и повседневных предметов.
“У мяне ёсць кніга”: чем белорусский неожиданно похож на финский
С финским история совершенно другая. Длительным белорусско-финским языковым контактом объяснить сходство нельзя. Более того, финский относится не к индоевропейской, а к уральской языковой семье.
Но попробуем сказать по-белорусски: У мяне ёсць кніга.
По-фински “у меня есть книга” будет: Minulla on kirja.
Конструкция устроена удивительно похоже по смысловой логике.
В финском нет обычного отдельного глагола “иметь”, который использовался бы здесь так же, как английское have. Minulla – буквально приблизительно “у меня / при мне”, затем форма глагола olla – “быть”, on, и предмет – kirja, “книга”.
То есть схема получается примерно такой:
Minulla on kirja – “у меня есть книга”.
Финская грамматика действительно выделяет такие предложения в отдельный тип – omistuslause, “предложение обладания”. Например, Minulla on koira – “у меня есть собака”, Liisalla on työpaikka – “у Лийсы есть работа”.
У белорусского “ў мяне ёсць кніга” грамматическое устройство не идентично финскому. Но идея одна и та же: обладатель представлен не обычным подлежащим при глаголе “иметь”, а через конструкцию со значением “у кого-то существует нечто”.
Поэтому это хороший пример именно типологического сходства, а не родства или заимствования.
Белорусский и ирландский: еще один язык, где книга “есть у меня”
Еще неожиданнее выглядит сравнение с ирландским – кельтским языком с другого края Европы.
По-белорусски: У мяне ёсць кніга. По-ирландски: Tá leabhar agam.
Здесь tá – форма глагола “быть”, leabhar – “книга”, а agam – форма предлога ag с первым лицом: “у меня, при мне”.
Официальная ирландская грамматическая база Teanglann показывает всю парадигму: agam – “у меня”, agat – “у тебя”, aige/aici – “у него/нее”, againn – “у нас”. Сам словарь отдельно отмечает употребление ag для выражения обладания и приводит конструкции с Tá ... aige / agam в значении “у него / у меня есть”.
Получается почти зеркальный по общей идее ряд:
- белорусский: у меня + есть + книга;
- финский: у меня + есть + книга;
- ирландский: есть + книга + у меня.
Порядок слов и грамматика разные, но способ представить обладание близок: вещь не столько “имеют”, сколько она есть у человека.
Никакого исторического моста между белорусским, финским и ирландским из этого выводить нельзя. Это пример того, как языки из разных семей способны независимо выбрать похожее решение для одной грамматической задачи.
Белорусский и идиш: когда “бульба” остается bulbe
С идишем, напротив, сходства вполне объяснимы историей. Идиш веками был одним из языков белорусских городов и местечек, поэтому обмен шел в обе стороны.
Один из самых красивых примеров – идишское בולבע – bulbe, “картофель”. Этимологические словари указывают, что слово было заимствовано из украинского “бульба” и/или белорусского “бульба”. Поэтому утверждать, что источник исключительно белорусский, было бы слишком смело, но сходство здесь не случайно.
Исследователи славянского влияния на идиш приводят и другие формы, связываемые в том числе с белорусской языковой средой: vetschere – ср. белорусское “вячэра”, sažalke – “сажалка”, samagon – “самагон”.
Дах, кошт, крама: сколько немецкого в белорусском языке
Немецкий след заметить еще легче. Белорусские “дах”, “кошт”, “крама”, “гандаль”, “рахунак”, “ліхтар”, “шафа”, “шуфляда” настолько привычны, что редко воспринимаются как след германского языкового мира.
Здесь, правда, тоже необходимо уточнение: путь конкретного слова мог быть непрямым. Германизмы попадали в старобелорусский как благодаря непосредственным контактам с немецкими купцами и ремесленниками, так и через польский и в отдельных случаях через идиш.
Некоторые параллели хорошо видны даже без знания немецкого:
- дах – Dach,
- гандаль – Handel,
- кошт – Kosten,
- шпацыраваць – spazieren,
- шуфляда – Schublade,
- рахунак – Rechnung.
Кавун, торба, харч: тюркские слова в белорусском языке
Еще один пласт ведет значительно дальше на восток. В белорусской лексике есть немало слов тюркского происхождения. Они попадали в язык в разные периоды, в том числе благодаря контактам Великого княжества Литовского (ВКЛ) с татарским миром и через соседние славянские языки.
Один из наиболее прозрачных примеров – “кавун”. Его сопоставляют с турецким kavun и родственными формами в татарском, казахском, кыпчакских и других тюркских языках. Любопытно, что в современном турецком kavun означает не арбуз, а дыню.
К тюркскому пласту в белорусском относят также слова “аркан”, “базар”, “дыван”, “кафтан”, “торба”, “харч”, “хабар”, “шаравары”, “табун”, “саранча”, “магарыч” и целый ряд военных и бытовых слов.
У “магарыча” путь особенно показателен: слово имеет арабский первоисточник, но в восточноевропейские языки пришло через тюркское посредничество.
Белорусский и арабский: встретились не в грамматике, а на бумаге
С арабским у белорусского нет заметного грамматического сходства, зато есть необычная письменная связь: старобелорусский язык несколько столетий записывали арабскими буквами.
Эта традиция возникла у татар ВКЛ. Со временем они перешли на местную славянскую речь, но продолжили использовать арабскую графику в религиозных рукописях. Так появились китабы – от арабского kitāb, “книга”.
Арабский алфавит пришлось приспособить к белорусским звукам. Благодаря этому рукописи передавали особенности живой речи, в том числе аканне, дзеканне и цеканне.
Получалось необычно: текст был по-белорусски, но выглядел как арабская рукопись.
Почему белорусский похож на такие разные языки
Все эти совпадения нельзя складывать в одну корзину.
С литовским у белорусского были продолжительные территориальные контакты, поэтому здесь встречаются реальные заимствования, кальки и взаимное влияние.
Немецкий, идиш и тюркские языки оставили заметный след прежде всего в лексике – через торговлю, ремесла, города, войны, миграции и жизнь разных народов на одной территории.
А финский и ирландский показывают совсем другое явление. Между ними и белорусским не нужно искать забытых посредников: просто разные языки могут независимо прийти к похожему способу сказать “у меня есть”.
Иллюстрации сгенерированы ChatGPT
