12 января 1628 года в Париже родился человек, чьи истории позже будут читать детям – хотя писались они вовсе не для них. Шарль Перро проживёт долгую жизнь придворного, академика и участника литературных споров, а к сказкам обратится уже в зрелом возрасте, когда он хорошо понимает, как устроены власть, страх и социальные роли.
В январе 1697 года в том же Париже выходит тонкая книжка со странным подзаголовком – “Сказки матушки Гусыни”. Никаких обещаний счастливого конца. Зато – волк, который безнаказанно съедает девочку; муж, хранящий в доме комнату с телами жён; королева, готовая съесть собственных внуков.
Автору этой книги почти 70 лет. Детским писателем он себя не считает – и так себя не позиционирует. Он просто выбирает форму, в которой о самых опасных вещах можно говорить вслух.
Недетские сказки
Сегодня Перро чаще всего вспоминают как “доброго сказочника”. Но если читать его тексты без поздних адаптаций и мультфильмов, быстро становится ясно: это сказки не для убаюкивания, а для предупреждения.
Его главный сборник – “Истории, или Сказки былых времён, с поучениями” – выходит в январе 1697 года. В нём всего восемь историй: “Спящая красавица”, “Красная Шапочка”, “Синяя Борода”, “Кот в сапогах”, “Феи”, “Золушка”, “Рике-хохолок” и “Мальчик-с-пальчик”. И почти у каждой – финальная стихотворная мораль: Перро не оставляет читателя наедине с сюжетом, он прямо указывает, как его следует понимать.
Салонные сказки, а не “детская полка”
Эти сюжеты выросли не из детской литературы в современном смысле, а из моды конца XVII века на сказки в аристократических салонах. Их читали вслух, обсуждали, спорили о смысле. Перро не изобретал “Кота в сапогах” или “Золушку” с нуля – он превращал устные и книжные мотивы в литературные тексты для общества, где ценят стиль, иронию и намёк.
Многие сюжеты – аллегории придворной жизни при дворе “короля-солнца” Людовика XIV.
Сказки-предупреждения – и довольно жёсткие
Что же “на самом деле” писал Перро – страшное или доброе? Скорее, сказки-предупреждения. И иногда – предельно жёсткие.
В “Красной Шапочке” нет спасения. Девочка по дороге к бабушке заговаривается с волком, рассказывает, куда идёт, и тем самым нарушает негласное правило осторожности. Волк сначала съедает бабушку, затем – саму девочку. На этом история заканчивается. Никаких дровосеков. После – мораль: молодым девушкам опасно слушать “всякого рода людей”, потому что существуют “волки” не только грубые, но и вежливые, ласковые, умеющие говорить правильные слова. Адресат здесь – вовсе не ребёнок.
“Синяя Борода” построена вокруг брака со страшным и богатым мужчиной, чьё прошлое вызывает тревогу. Герой запрещает молодой жене входить в одну комнату и даёт ключ – как испытание на послушание. Женщина нарушает запрет, видит тела убитых прежних жён и понимает, что станет следующей. Затем сцена ожидания казни: Синяя Борода уже поднимает нож, и только вмешательство братьев в последний момент спасает героиню. Страх здесь – бытовой и узнаваемый: контроль, насилие, запрет как форма власти.
Даже “Спящая красавица” у Перро значительно мрачнее привычной версии. После поцелуя и свадьбы история не заканчивается: начинается вторая часть, где королева-мать, огрессса по происхождению, пытается убить и съесть детей молодой королевы. Нянька подменяет жертв, а финал строится вокруг реальной угрозы каннибализма.
Страх как инструмент памяти
При этом у Перро страшное почти никогда не является самоцелью. Оно работает как психологический механизм: страшно – значит, запоминается; запоминается – значит, превращается в правило поведения.
Психология этих сказок – прежде всего психология власти и границ.
Первая ключевая тема – запрет и любопытство. “Синяя Борода” целиком построена вокруг запретной комнаты: запрет создаёт напряжение, напряжение толкает к нарушению, нарушение запускает угрозу наказания – или спасение в последний момент. Современные исследователи, работающие именно с текстом Перро, выделяют здесь связку “трансгрессия – страх – авторитет – контроль”.
Вторая тема – сказка как социальный тренажёр отношений полов. Формальная мораль “Синей Бороды” учит подавлять любопытство и быть послушной женой. Но сам сюжет говорит обратное: именно непослушание спасает жизнь героине. Эта двойственность – принципиальна. Мораль утверждает норму, а история заставляет усомниться в ней. Отсюда ощущение внутреннего конфликта, который хочется обсуждать – а значит, сказка выполняет салонную функцию.
Третья тема – страх как язык взрослого мира, а не детского воспитания. В 1697 году через “страшное” говорят о браках по расчёту, опасной привлекательности статуса, репутации, насилии и наказании. Сказка даёт безопасную форму для опасных тем: можно говорить о волке, имея в виду злого человека; о ключе – имея в виду контроль; о людоедстве – имея в виду власть.
Сказки – в некотором роде трактат о социальной мобильности, где ум и ловкость ценнее происхождения – об этом “Кот в сапогах” и “Золушка”.
У Перро действительно есть убийства, угрозы и каннибализм. Но это не хоррор ради эффекта. Это инструмент социальной и психологической навигации: где проходит граница, кто её охраняет и чем рискует тот, кто поверил красивой маске.
